Актриса Анна Яремчук-Бобало известна зрителям по ролям в театре, кино и сериалах ("Первые ласточки. Зависимые", "Люся-интерн", "Хороший парень", "Женский врач", "Сваты"). В декабре 2022 года она пережила самую большую утрату в жизни – на фронте погиб ее муж, режиссер Олег Бобало, который добровольцем отправился защищать Украину.
– Анна, расскажите о своей героине в этом фильме. – Хочу сказать несколько слов о самом фильме. Для меня это теплая, светлая история. О семье, о роде, о наследии, которое мы получаем от предков. О том, что корни нужно беречь, ведь когда человек не помнит, откуда он родом, ему сложно строить будущее. И, конечно, это еще и история о любви. Что касается моей роли, она колоритная. Я играю жену священника. По сюжету моего мужа назначают служить в сельской церкви, и мы приезжаем искать жилье. Находим старенький домик, который продается. Для нас главное, что недалеко от церкви. Но в этом доме начинают происходить странные, непонятные вещи. Поскольку мои герои – люди верующие, они воспринимают это как проявление нечистой силы. И в конце концов просто убегают оттуда. Роль хоть и небольшая, но придает истории настроение.
– Если говорить в целом, как война повлияла на профессию? Что сейчас происходит с работой в украинском кино? – Хороших актеров у нас много, а вот проектов, к сожалению, значительно меньше. Конкуренция большая. Если говорить об этом году, то "Хатник" – лишь моя вторая работа. А для актера профессия – это не только вопрос заработка, но и работа, требующая постоянной практики. Когда этого нет, ты, конечно, грустишь. А в моей ситуации это ощущается еще острее. После гибели мужа, когда остаеёшься одна, работа становится не просто профессией – она помогает жить.
– Если вы можете об этом говорить: как вы переживали утрату? Что помогло не сломаться? – Мне очень помогало выписываться. Я просто писала. В Facebook публиковала небольшие зарисовки, воспоминания о муже. Сначала писала почти каждый день – вспоминала нашу жизнь, разные истории, мелочи, которые хотелось сохранить. Спасала работа. Когда выходишь на сцену или работаешь на площадке, можешь всю боль, все эмоции вложить в роль. Еще я буквально вытанцевывала свою боль. С начала полномасштабной войны работаю в Закарпатском областном театре. Живу в Киеве, но приезжаю туда на работу. Для меня это стало местом силы. Помню, звукорежиссер просто включал мне музыку, и я часами танцевала на сцене, пока не падала. Моглачетыре часа подряд не останавливаться.
Искала знаки. Увидишь облачко в форме сердца – знаешь, это тебе привет. Когда было очень плохо, шла в лес и просто выкрикивала свою боль. И представьте себе: это Киев, обычный лес, а не какие-то Карпаты. И вдруг прямо на тропинку передо мной выбегает косуля. В другой раз – лиса. Иэто каждый раз случалось именно тогда, когда было тяжелее всего. Или я находила маленькое красное сердечко из меха. Я понимаю, что, наверное, у кого-то просто выпало из кармана. Но почему именно в тот момент, именно в ту секунду, когда мне так нужна поддержка? Я верю в такие вещи. Верю, что наши ребята рядом и помогают нам, в том числе через такие маленькие знаки.
– Когда Олег решил добровольцем уйти на фронт, что тогда происходило между вами? О чем говорили, что чувствовали? – Мы живем в Бортничах. Когда 24 февраля все началось, мы проснулись от взрывов. Я еще сказала: "Да это, наверное, какая-то грузовик грохочет". А Олег: "Нет. Все началось, едем". Он хотел отвезти меня и мою маму на запад. Олег – львовянин, а я – крымчанка. Только в 2021 году мы смогли перевезти мою маму из Симферополя в Киев. Забегаем к маме, а она стоит в ночной рубашке, руки в бока: "Я уже один раз уехала – больше никуда". И мы остались. Олег сразу пошел в Дарницкую территориальную оборону. Для него это было совершенно естественное решение. Не потому, что он был каким-то особенным патриотом, просто был гражданином своей страны. Считал, что именно так и должен поступить. А уже 17 мая, ничего мне не сказав, мобилизовался в ВСУ. Причем мог этого не делать. Но сам настаивал, чтобы его взяли. Наш сосед был военным, и Олег постоянно просил его помочь с мобилизацией, даже намекал на взятку, но его взяли и так.
Когда он поставил меня перед фактом, я… Знаете, я так сильно его любила и люблю, что понимала одну вещь. Если бы заставила его остаться дома, мы не смогли бы жить вместе. Он никогда бы не простил себе этого решения. И не простил бы меня. Я не имела права лишать его возможности быть тем, кем он считал нужным быть. Это его выбор, и я его приняла, как бы страшно ни было. У нас есть дочь, ей сейчас 24 года. И мы оба понимали: если сейчас не остановить зло, оно коснется уже не только наших детей, но и внуков. Я этого не хотела. Моя мама звонила свекрови и умоляла: "Ира, останови его! ". Но та ответила: "Я не могу его остановить. Мужчина должен защищать свою землю". Эти слова очень запомнились мне.
Поэтому сейчас мне больно смотреть на все эти дискуссии вокруг мобилизации, ТЦК, заявлений отдельных людей, в том числе и из моего окружения... С одной стороны, я не могу просто громко сказать: "Все должны идти". Потому что знаю, какова это страшная цена. Что такое ожидание, что такое потерять человека, которого любишь больше всего. Но с другой стороны думаю: если никто больше не встанет на защиту страны, то за что тогда погиб мой Олежка? Если, не дай Бог, враг придет сюда, моей семье не будет места. И знаете, здесь я снова возвращаюсь к теме наследия, которую поднимают в фильме "Хатник". Я ведь крымчанка. Для меня много лет домом оставался Симферополь, хотя с 1996 года я живу в Киеве. Я здесь училась, работаю, очень люблю этот город. Но в душе всегда говорила: "Мой дом – маленький, родной, прекрасный Симферополь". А теперь все изменилось. Теперь на киевской земле, на Лесном кладбище, лежит мой Олежка. Мой дом теперь здесь. Мне часто говорят: "Переезжай на Закарпатье. Там безопаснее, там у тебя работа". Но я не могу. Кажется, если уеду, то как будто оставлю его. Знаю, что, возможно, это не совсем рационально. Но сердцу этого не объяснишь.
– В то время, пока Олег был на фронте, как вы поддерживали связь? – На самом деле он не успел долго воевать... После 24 февраля, пока он был в территориальной обороне, почти каждый день возвращался домой. Единственное правило было: "Аня, не звони". Мне это давалось очень тяжело. Мы и до войны были очень близки. Я могла звонить ему каждые пять минут, и это было совершенно нормально для нас. А здесь нельзя. Он говорил: "Просто пиши. Максимум, что смогу, – поставлю галочку". И вот ты пишешь сообщение... Ждешь этого плюсика, как манны небесной. Или хотя бы увидеть, что сообщение прочитано – синие галочки. Увидела – и уже вздохнула с облегчением. Когда в мае его мобилизовали в ВСУ, сначала были учения. Мы звонили, переписывались. Потом его на два месяца отправили в Великобританию. Он был очень способным. Уже во время обучения его назначили командиром отделения. Присвоили звание младшего сержанта.
Потом, 28 ноября, их отправили под Бахмут. Там были ротации: несколько недель на позициях, потом короткое возвращение, дальше снова выезд. Он приехал домой, а 18 декабря снова уехал. Перед отъездом он сказал то же самое: "Аня, не звони". Я просто писала ему сообщения и смотрела на телефон. Появились синие галочки? Значит, все хорошо. 19 декабря написала. Галочки не посинели. Написала еще раз – ничего. Успокаивала себя: наверное, на позиции, нет связи. Помню, еще раньше спросила его: "Сколько времени должно пройти, чтобы я начала волноваться? ". Он сказал: "Ну, давай так – через месяц". И я тогда подумала: "Прошел всего лишь день". Ивсе ждала, что вот-вот появятся эти синие галочки.
На следующее утро мы с мамой идем по рынку, а люди какие-то встревоженные, слышу: "Этой ночью многие из наших, из Бортничей, погибли". Подумала: "Да нет... Не может быть, чтобы это касалось нас". Вечером лежу дома, света нет, под маленькой лампой читаю какую-то книгу. И вдруг краем глаза вижу, что Олешка рядом со мной. Поворачиваю голову – никого. Снова отворачиваюсь – он лежит. И так три раза. Тогда вслух сказала: "Пожалуйста, ты жив, не лежи здесь. Пожалуйста, будь жив... " А в пять утра страшно завыла наша собака. За всю жизнь ни разу такого не было. А в восемь позвонил командир... Сказал, что Олег погиб.
– Вам рассказали, как это произошло? – Они поехали ночью под Клещеевку. Олег мог не идти на это задание. Но ситуация была сложной – наших ребят могли попасть в окружение. Выехали на эвакуацию. Ребята выстояли. Мне рассказывали, что за ночь отбили три атаки вагнеровцев. Олег уже сел в машину, чтобы возвращаться, но заметил, что одного побратима нет. Сказал остальным ехать без него, а сам остался ждать другую машину и искать товарища. Именно в этот момент начался минометный обстрел. Осколок попал ему в голову. Побратимы сказали, что даже для такого крепкого организма, как у него, это были секунды... Максимум двадцать восемь. Понимаете, если бы он погиб в самом бою, но ведь нет: они выстояли, он победил. Но судьба распорядилась иначе.
– Как ваша дочь отреагировала на эту страшную новость? – Они с папой были лучшими друзьями... Знаете, я всегда шутила, что я дома плохой полицейский, а папа – хороший. Еще до полномасштабного вторжения Лиза уехала в Прагу. Это было в январе 2022 года. Очень хотела учиться там, еще в Киеве изучала чешский язык, улетела готовиться к поступлению. Через месяц началась большая война. Когда узнала, что папа ушел на фронт, говорила: "Мама, как ты его отпустила? Так за него боюсь". А буквально за день или два до его гибели написала мне: "Приснилось, что папа погиб. Что мы его хороним... " Я начала ее успокаивать: "Это, наоборот, хороший сон, говорят, что после такого человек будет долго жить". А потом наступило то утро. Самое страшное было позвонить дочери. Набрала номер. Она говорит: "Еду в трамвае на работу". Я сказала: "Выйди, пожалуйста, из трамвая". Она сразу начала спрашивать: "Мама, что случилось? " Повторила: "Выйди, пожалуйста". Когда она вышла, сказала только одну фразу: "Папа погиб". И ее крик... Я никогда в жизни его не забуду. Потом Лиза рассказывала, что в тот момент просто упала на колени в грязную лужу возле остановки. Упала и кричала. И снова убедилась: наши умершие родные не покидают нас, они – рядом. Когда Лизе после моих слов стало плохо, на той остановке вдруг оказался мужчина. Как он потом рассказал, более двадцати лет живет в Праге, сам украинец. Он подбежал: "Девочка, что случилось? " Помог ей подняться, отвел в аптеку, купил лекарства, чтобы обработать колени. И просто сидел рядом, пока не приехали ее друзья. Уже на следующий день после смерти отца Лиза попросила разрешения взять котика. Он оказался тяжело больным, она несколько месяцев его лечила и в конце концов спасла. Мне кажется, эта забота помогла ей постепенно вернуться к жизни. Теперь у нас в Праге есть Семен. Семен Олегович.
После гибели отца Лиза говорила: "Я пойду в армию, ты меня не отговоришь". Даже начала готовиться. Ходила на стрельбы, научилась обращаться с оружием. Хотела стать оператором дронов. Но сослуживцы Олега начали ее отговаривать. Говорили: "Твой папа погиб, чтобы ты жила, чтобы была в безопасности. Учись, работай. Нам нужны живые украинцы. Ведь за кого мы тогда будем воевать, если никого не останется? " Мне кажется, именно их слова повлияли на нее. Сейчас ей уже немного легче. Постепенно вернулась к жизни, нашла дело, которое вдохновляет. Работает в языковой школе. Помогает украинским детям, которые из-за войны оказались за границей.
– Вы родились в Крыму. Что сегодня для вас значит этот полуостров? Остались ли там родные? – В Крыму у меня остались могилы родных. Там похоронен папа. Ему было всего 60 лет, сердце не выдержало. Я уверена, что его убила именно эта "русская весна". Все те события, оккупация, постоянное давление... Он этого просто не пережил. Папа до последнего оставался собой. Здоровался словами "Слава Украине", говорил на украинском языке. Я очень просила его переехать в Киев, просто умоляла об этом. Мы с мамой вместе его уговаривали. Но он отвечал: "Это моя земля, и я ее не покину. Пусть они уходят". Дляменя это очень болезненная тема.
Я коренная крымчанка. У нас там поколение за поколением жили предки. Поэтому больно слышать, когда говорят, что крымчане добровольно проголосовали на том псевдореферендуме. Я знаю крымчан, чьи семьи поколениями жили на этой земле. А были и те, кто приехал в Крым – преимущественно семьи военных из разных регионов России. Это совсем другие истории. Моя мама уже несколько лет живет в Киеве, но до сих пор не может привыкнуть. Постоянно мерзнет. Говорит, что скучает по дому... И я ее понимаю, ведь земля – это не просто место на карте. Это корни, память о роде. Она переживает за наши могилы. Там похоронены ее родители, дедушка, бабушка, прадедушка, прабабушка.
Там остались наши родственники. В начале полномасштабной войны нам звонили, когда мы сидели в укрытии под обстрелами, и говорили: "Потерпите, вас сейчас освободят... " Больнотакое слышать. Хотя среди моих одноклассников было много людей, которые поддерживали Украину. Но то, что сейчас происходит в Крыму... Это совсем другая реальность. Я поняла одну вещь: самое страшное оружие – это пропаганда. В информационной войне мы до сих пор во многом проигрываем. И я не знаю, что с этим делать.
Хорошо помню первые дни оккупации Крыма. Видела все собственными глазами. У нас дом на Москольце, в центре Симферополя, возле универмага "Крым". Там установили ретрансляторы, и из них круглосуточно звучала русская музыка, звучали фразы вроде: "Крым вернулся в родную гавань". Это повторяли без конца. И знаете, когда человек слышит одно и то же каждый день, каждый час, это откладывается в голове. Потом мама рассказывала, что по телевизору постоянно крутили странные ролики. Просто минуту на экране звучало: "Россия... Россия... Россия... " Снова и снова. Разве это не попытка проникнуть в сознание человека?
У меня была лучшая подруга – проукраинская. Уже после начала полномасштабной войны мы переписывались. Однажды призналась ей: "Возможно, это плохо, но мне хочется, чтобы люди в России и оккупированном Крыму хотя бы немного почувствовали то, что чувствуем мы". Она ответила: "Аня, это нормальное желание. Это не месть, а стремление к справедливости". Позже она писала: "У нас в Симферополе пока спокойно. Но будет, как будет".
А потом наступил момент, когда война начала добираться и до Крыма. После одной из самых страшных ночей в Киеве, когда во время массированного обстрела неподалеку от нашего дома произошло попадание, я в три часа ночи записала видео. Выложила его в соцсети и вспомнила сатирический детский стишок о том, что Россия никак не может от нас отцепиться. И знаете, что мне написала подруга: "Аня, зачем вы бомбите Крым? Разве Украина не террорист? Это же украинская сторона бьет по нашим электростанциям. Мы уже месяц сидим без света и бензина... " И тогда я поняла, насколько глубоко работает пропаганда. Человек, который был абсолютно проукраински настроен, начал говорить словами российского телевидения. У нас дома, целые районы стирают с лица земли. А они жалуются, что месяц без бензина и света. В Крыму, где тепло, где даже без электричества это совсем другой уровень испытания.
Я тогда написала ей: "У нас зимой люди сидели в квартирах, где было плюс семь градусов, когда на улице – минус 25. И ты сейчас сравниваешь это с тем? " У меня это просто не укладывается в голове. И это человек, которого знаю всю жизнь. Мы сидели за одной партой, учились в одной школе. У нас была замечательная учительница истории. Мы знали, что такое сталинские репрессии, что такое коммунизм, что делала советская власть. И даже ей смогли изменить сознание.
Мама часто спрашивает меня: "Как же мы будем жить после деоккупации? Как мы будем общаться с этими людьми? " А я отвечаю очень просто. Я верю, что Крым вернется в Украину. Более того – мне кажется, этот процесс уже начался. И я дождусь этого дня. Мама иногда говорит: "Ой, я, наверное, уже не доживу". А я ей отвечаю: "Мы обязательно дождемся". И тогда она снова спрашивает: "А как мы будем жить рядом с этими людьми? "
– Недавно у нас вышло интервью с режиссером Сергеем Кулибишевым, который родом из Керчи. Он сказал почти то же самое. Мол, после деоккупации придется жить рядом с людьми, с "которыми мы очень по-разному видим прошлое, настоящее и будущее". – А я знаю, как с ними буду жить бок о бок! Просто не буду общаться. Мне не нужно их одобрение. Мне нужна моя земля, мое море, мой Крым. А нравиться всем я никогда не стремилась. Просто теперь уже не дам ни единого шанса снова прорасти этой заразе. Потому что она, как раковая опухоль: если не остановить, разрастается. Мы были слишком толерантными: "Говорят по-русски? Ну и ладно – это же Крым". Слишком долго закрывали глаза на то, что нельзя было игнорировать. Я помню, как в Крыму убрали российские телеканалы. Сколько было возмущения: "Как же мы теперь без них? " Вместо них появились украинские каналы. Тогдашний "1+1", передачи Константина Грубича – это был действительно качественный контент. Вспоминаю и другой момент. Как-то мы пошли в кино, уже не помню, с кем именно. Посмотрели фильм, выходим, и я спрашиваю: "Ну как вам перевод? " Мне отвечают: "Замечательный русский дубляж". А я говорю: "Вы даже не заметили, что весь фильм был на украинском языке? " Вот настолько качественным был дубляж. Люди быстро привыкли. Смотрели украинские телеканалы, хорошие программы, интеллектуальные передачи. Это было интересно. Потом я даже не заметила, когда все начало меняться. Появились спутниковые антенны, вернулись российские телеканалы. Вместе с ними вернулась и пропаганда.
– Аня, в то время вы много снимались. Наверное, часто работали на одной съемочной площадке с российскими актерами. Какими они были в общении? – Да, российских актеров было очень много. Но проблема все-таки была не в них самих. А в наших продюсерах, ассистентах, администраторах. Извините за грубое выражение, но это было какое-то сплошное лизание задницы. Я хорошо помню, что для российских актеров – отдельные гримерки, особое отношение, сервис. А украинские актеры сидели вместе в маленьком автобусе или общей комнате. Мы как будто были людьми второго сорта. Это очень задевало.
Лично со мной россияне общались нормально. Но, думаю, потому что когда ты знаешь себе цену и не пытаешься кому-то угодить, то никто о тебя ноги не вытрет. Но был один случай, который запомнился. Олежка тогда работал вторым режиссером на съемках в Беларуси и взял меня с собой. Мне дали небольшую роль. А главную роль в том фильме играл российский актер Денис Никифоров. Это был, кажется, 2008 или 2009 год. И знаете, что он тогда мне сказал: "Мы еще Крым у вас заберем". Я ответила очень коротко: "Подавитесь". И еще один момент хорошо помню. Моя мама работала вирусологом в республиканской санитарно-эпидемиологической службе в Симферополе. Уже в 2010 году в государственное учреждение им приносили календари. И на них была карта, где Украины как государства не существовало — она была обозначена как часть "российских губерний". Там были "Днепровская губерния", "Донецкая губерния". Это был 2010 год, понимаете? Именно поэтому мне странно слышать, когда кто-то из крымчан сейчас говорит: "Если бы не Майдан, все было бы нормально". Но нет. Еще до Майдана россияне продвигали свои нарративы, уже тогда готовили почву. Пытались навязать людям мысль, что Украины как самостоятельного государства не существует.
– Аня, вы из Крыма, Олег – из Львова. Как вы нашли друг друга? – Это все театральный институт (улыбается). Наверное, это была любовь с первого взгляда. Был какой-то студенческий праздник. Передо мной сидел знакомый парень. Я позвала: "Пашка, привет! " Он обернулся. И вместе с ним обернулся еще один парень. Волосатый, светловолосый, с большими ушами, широкой улыбкой... Очень харизматичный, с абсолютно киношной внешностью. А потом выяснилось, что он еще и живет рядом со мной в общежитии – этажом выше.
До знакомства со мной он ни разу не был в Крыму, а я никогда не видела Львова. И когда он впервые повез меня знакомиться со своим городом, то сделал это не просто так, а на Пасху. Для девушки из Симферополя это был культурный шок. Ведь мы в Крыму выросли еще в советских традициях. Бабушка могла испечь паску, освятить ее. Но каких-то больших торжеств не было. А во Львове я увидела другой мир. Люди наряжались по-праздничному, шли в храм, вокруг было столько света, радости. Я словно попала в другую Украину. То же самое было и с Днем святого Николая. В Симферополе его не праздновали, я даже не знала о такой традиции. И вот однажды утром просыпаюсь, а под подушкой лежит маленький игрушечный котенок. Спрашиваю: "Что это? " А Олежка смеется: "Да сегодня же День святого Николая. Это тебе Николай принес". А потом открывала для себя и другие традиции. Например, поливальный понедельник после Пасхи. Выходишь из маршрутки, а дети могут облить водой так, что становишься полностью мокрой (смеется). Вот так мы и жили. Мы были не просто мужем и женой. Мы были лучшими друзьями. Я всегда говорю: секрет счастливых отношений в том, чтобы любимый человек был одновременно и твоим лучшим другом. Мы абсолютно доверяли друг другу. Олег редко говорил: "Я тебя люблю". Я даже обижалась: "Почему ты мне этого не говоришь? " А он: "Не люблю громких слов". Он был человеком действия. Не произносил пафосных фраз о патриотизме, не рассказывал, как любит Украину. Он просто молча пошел ее защищать.
– Кстати, у вас в документах интересные двойные фамилии. Вы – Яремчук-Бобало, а он наоборот – Бобало-Яремчук. Как так получилось? – Это забавная история. Мы поженились в Симферополе. Моя девичья фамилия – Яремчук, у Олега – Бобало. В ЗАГСе нас спросили, какую фамилию будем брать. Я честно сказала: "Олежка, не хочу быть Бобало". Он сразу ответил: "Тогда я буду Яремчук". Но сотрудница ЗАГСа объяснила, что это создаст много хлопот с документами. Тогда Олег предложил: "А давай оба возьмем двойные фамилии". Так и появились Яремчук-Бобало и Бобало-Яремчук – первым по правилам поставили родную фамилию. Нам сразу сказали, что всю жизнь придется объяснять, почему так (смеется). А больше всего этому обрадовался мой папа – ему понравилось, что Олег не отказался от своей фамилии, но в то же время взял и нашу.
– Аня, о чем вы сегодня мечтаете в своей профессии? – Очень хочу интенсивно работать. И, знаете, не буду скромничать: считаю, что могу многое. У меня уже есть роли, которыми горжусь. Мой моноспектакль "Лучше бы я родилась кошкой" получил главную награду на международном фестивале в Монголии, а с "Гамлетом" мы представляли Украину на Всемирном шекспировском фестивале в Шанхае.
Мне хочется, чтобы меня оценивали не когда-нибудь, потом. Не после того, как, не дай Бог, попадет ракета. Не хочу, чтобы потом говорили: "Какая же она была талантливая... Жаль, что так мало сыграла". Хочется работать сейчас. Мечтаю о большой, сложной роли. Люблю триллеры, фэнтези, очень хочу, чтобы в Украине больше снимали детское кино. И, конечно, с нетерпением жду выхода "Хатника".
Совсем скоро выйдет еще один важный для меня проект – картина "Житє". Это пять новелл, я снялась в одной из них – истории о двух сестрах. Одна живет на западе Украины, другая – в Киеве. У одной сын воюет, а другая не знает, как признаться, что собирается вывезти 18-летнего сына за границу. Вся новелла – это фактически их разговор. Обеих сестер играю я. Это огромная ответственность. Кажется, новелла длится минут пятнадцать, и практически все это время на экране только я.
Мне кажется, мы наконец-то начинаем осознавать: кино –— это не просто развлечение или способ заработать деньги. Это истории, которые формируют людей. Культура – тоже оружие, и война это доказала. Именно поэтому об Украине нужно говорить постоянно – и у нас, и за рубежом. Недавно после очередной массированной атаки я написала в Facebook на английском языке обращение к людям всего мира: "Нас убивают. Уже 2026 год. Неужели у нас нет права жить, любить и не бояться за свою жизнь? " И этот пост получил даже больше откликов, чем мой пост после гибели мужа. Мне написали люди из разных стран. Тогда я поняла одну простую вещь: нельзя молчать. Надо говорить – снова и снова. Потому что пока мы говорим – мир помнит. Поэтому я очень благодарна вам за этот разговор. Для меня каждая возможность рассказать о моем Олеге – это большое счастье. Мне хочется, чтобы люди знали, каким он был.